русского ХХ века.

Парамнезия

Он помнил Питер всегда. Приезжал в Роттердам, уютненький голландский комфортабельный город, и вспоминал… о бомбежках. «Дождь в Роттердаме. Мгла. Среда. Раскрывши зонт, я поднимаю ворот. Цифра дня они бомбили город. И города неважный (=маловажный) стало. Города не люд и не прячутся в подъезде вот время ливня…» Бродил числом Люксембургскому саду в Париже – красивому, элегантному европейскому парку, и вспоминал, будто в 1948 году смотрел в кинотеатре «Спартак» трофейный кинофильм «Мария Стюарт» с Зарой Леандер в главной роли.

Возлюбленный и Венецию полюбил потому, что-что она напоминала ему Питер, окончательно и с концами залитый водой. Потому и приезжал любой год в самый фантастический город Европы, отчего он похож на самый невыполнимый город России, в котором поэт родился и вырос. Вследствие этого и написал здесь свое первое зарубежное двенадцатистишие, в котором незаметно поместил самого себя, изгнанника. Нехитро так поместил, на обочине, взять хоть и во второй строфе: «И восходит в собственный номер на борт по трапу съемщик, несущий в кармане граппу, совершенный мелк, человек в плаще, потерявший память, отчизну, сына; вдоль горбу его плачет в лесах иудино дерево, если плачет о нем вообще».

Двум международные конференции, поэтический ночной марафон в саду в домашних условиях Ахматовой, книги, выпущенные разными издательствами к 70−летию поэта. Получи одну из конференций приехали изо Коношей, районного центра Архангельской области, докуда был сослан Иосиф Бродский. Коношская районная публичка носит его имя. К избе Пестеревых в селе Норенском, идеже он жил в ссылке, привинчена мемориальная плита. Все это, как обычно в России, трогательно и трагикомично. От мала до велика это правильно и нелепо, как обыкновенно в России.

В Норенском хорошо относились к Бродскому. В Норенском дьявол написал одно из самых сильных, декларативных своих стихотворений, которое никогда в жизни не публиковал именно потому, что-что оно слишком декларативно, напрочь лишено иронии, таково свойственной этому поэту: «Мой народ, маловыгодный склонивший своей головы, мой народишко, сохранивший повадку травы: в смертный дни зажимающий зерна в горсти, сохранивший восприимчивость на камне расти. <…> Припадаю к народу, припадаю к великой реке. Пью великую выговор, растворяюсь в ее языке. Припадаю к реке, в течение долгого време текущей вдоль глаз сквозь века, по прямой в нас, мимо нас, дальше нас».

Аннушка Ахматова, после того как Бродский прочел ей сие стихотворение, записала в дневнике: «Или я так себе не понимаю, или это феноменально как стихи, а в смысле пути нравственного сие то, о чем говорит Достоевский в „Мертвом доме“: ни тени озлобления река высокомерия…» Стихотворение это было опубликовано одинешенек только раз – в самиздатском сборнике стихов Бродского, вслед который одного составителя, Михаила Хейфеца, выслали для Колыму, другого, Владимира Марамзина, – в Город на берегах Сены.