Кушнер одинешенек из самых известных и чтимых русских поэтов, мало-: неграмотный останавливающийся в росте и не перестающий меняться. Его новая книжка Мелом и углем, которую я прочел пока в рукописи, всё ещё один новый Кушнер, удивляющий на данный раз не только скепсисом относительно перспектив искусства в новом мире, однако и серьезным вниманием к советской эпохе. Не оправдывая и малограмотный идеализируя ее, он призывает не отбраковывать опыт русского ХХ века уникальный, милый сердцу. И к самой России, кажется, относится так а: жизнь здесь не особенно комфортна, однако такого масштаба испытаний, страстей и открытий далеко не найдешь нигде.
Мне показалось, что к России ваш брат относитесь, как к жизни: претензий к ней масса, особенно в дурном настроении, но другой далеко не хочу. И не уехали, и даже не сменили Петроград на Москву.
Что не хочу иной жизни точно: надо в самом деле ощущать себя слишком несчастным, чтобы пожелать появиться на свет во второй раз. Что касается отъездов, ведь в каждом случае это дело личное, однако даже те, у кого на новом месте от мала до велика сложилось отлично, получили тяжелую травму. Бродский назвал адресованное ми стихотворение Письмо в оазис это был этап, когда у нас ненадолго обострились отношения, однако он и в другие времена говорил, что моя судьбина кажется ему более легкой, счастливой. Раз в Нью-Йорке, в одну из наших встреч, иным часом меня туда уже пускали (до того был невыездным), я сказал ему: Осип, судьба распорядилась правильно. Я остался, ты уехал, и твоя милость в выигрыше и он ответил: Не думаю. В его тоне безлюдный (=малолюдный) было рисовки, одна искренность и печаль. И к нам, оставшимся, возлюбленный относился как к живущим в оазисе, а себя видел в пустыне. Меня сие тогда поразило. Мне-то Запад представлялся оазисом. И лишь теперь, по прошествии многих лет, побывав масса раз за границей (да и страна придвинулась к Западу в многих отношениях), я понял, что он имел в виду. В опрос 1987 года, через двадцать три лета опубликованном шведским славистом Бенгтом Янгфельдтом в журнале Корифей, Бродский говорит: Я чрезвычайно завидую всем, который там, кто живет дома, кому стены помогают и этак далее, и так далее А потом говорит о томишко, что происходящее с ним ужасно, но нежели ужасней, тем интересней. И называет это пафосом шестидесятых годов. Думаю, словно этот пафос отнял у него столько сил, как долго нам и не снилось.
А пустыню, мне как будто, он носил с собой. Человек живет в оазисе али в пустыне в силу врожденных свойств, устройства души и психики. У меня хранится открыточка с видом Нью-Йорка, которую, надо произнести, советская почта честно опустила в мой почтовый жестянка (отправлена 20 декабря 1973-го, получена 24 января 1974-го годы): Милый Саша, поздравляю тебя с Новым Годом, в котором невыгодный увидимся, но и не изменимся. Твой Ёсип.
Поскольку речь у нас с вами зашла о России и отъездах, вспомню до сих пор одну его фразу. 18 мая 1972-го, на пороге своего отъезда, он подарил мне отпечаток подборки своих стихов, опубликованных на Западе, с шутливой и красноречивой, многое объясняющей надписью: Дорогому Александру ото симпатичного Иосифа в хорошем месте, в нехорошее пора. Место и в самом деле было хорошее: Российская империя; а Петербург-Ленинград тем более.