По осени 1994 года у меня лопнул башмак. Лопнул держи носке, превратившись из утюга в крокодила. Обстоятельство во вселенском масштабе довольно незначительный. Однако если учесть, что никаких других башмаков у меня тут-то не было (и, замечу, быть не могло), ведь это происшествие было для меня сходно столкновению галактик. Перспективы, связанные с починкой башмака, представлялись туманными, в особенности после того, как ваучеры были обменены держи акции одной из финансовых пирамид с доплатой миллионов в мешок суммы, пожалуй, достаточной для заклейки обуви.

Вселенская крушение случилась со мной 12 ноября бери Новом Арбате, по дороге в кинотеатр Октябрь, в прогулочный зал которого в то время уже работал мебельный салончик. Я шел на вечер Литературная газета и ее авоська и нахренаська-поэты. Я не чувствовал себя другом Литературной газеты, будто, впрочем, не чувствую себя им и сейчас, но имена на афише заманивали: Окуджава, Вознесенский, Евтушенко, Иртеньев

Было и снова одно имя, той осенью мне панически дорогое, Нина Искренко. Я увидел в какой-ведь передаче, как она читала стихи для яйцо такое белое снаружи, такое черное в глубине. Это показалось мне верхом новаторства, затмевающим Пушкина совокупно с Лермонтовым и Тютчевым. В собственное жалкое оправдание замечу, чисто мои познания в русской классике ограничивались если так уровнем седьмого класса, ибо в восьмом я еще, строго говоря, не учился, а расклеивал самодельную агитацию ради Ельцина и бегал от милиционеров по ремонтирующемуся зданию На дому актера на Тверской.

Так что в описываемое пора я чувствовал себя Гаврошем-акселератом, ничтожным героем победившей демократии. Чувствовал я себя и поэтом. Льгота на такое ощущение давали мне тетуся куцые стишки, которые я принимался рифмовать сей же час после прочтения очередной книжки Даниила Хармса.

Вексель я купил заранее, на что ушла весь зарплата младшего техника картографического отдела Института мониторинга земель и экосистем, идеже я подрабатывал, раскрашивая вручную цветными карандашами какие-так никому не нужные сверхсекретные карты. Войдя в кино, я поднялся в зал и сел где-то получай самом верху, приготовившись к катарсису.

Вечер начал прежний редактор Литгазеты Юрий Щекочихин. Через порядком лет он умер, как умерли и без малого все выступавшие на том вечере авоська и нахренаська-поэты. Нина Искренко не присутствовала получи и распишись вечере она была уже безнадежно больна и в начале следующего возраст скончалась от рака, стихи ее взялся прочесть Андрей Вознесенский. Но, разумеется, начал он со своих видеом: матьматьматьматьма и другая изворотливость в том же роде. Затем, объявив, аюшки? сейчас он прочитает стихи больной Искренко, Вознесенский развернул последний номер газеты. Однако преуспеть в благом деле ему далеко не удалось. После трех-четырех строк стихотворец запинался, перескакивал на следующее стихотворение, и, в общем, было вразумительно, что он в первый раз видит сии тексты. У меня мелькнуло подозрение, что Вознесенский познакомился с творчеством Искренко лишь что, прямо на сцене. И видно было, в чем дело? знакомство это показалось ему не весьма интересным. В конце концов, бросив читать и сложив газету, возлюбленный по-хлебниковски заявил: Ну и так дальше. И уступил место Окуджаве.